Любовь Александровна Мельникова - коренная жительница. Родилась в 1938 году. Семья жила в дер. Виняголово. Деревня была большой: в ней были своя церковь, клуб, магазин.

  «В большом добротном доме жили  дружной семьёй: дедушка, бабушка, отец, мама, я и два брата Славик и Герман. Семья имела свой магазин, в котором мы продавали хлеб, который сами же и пекли. Мама работала в колхозе. Летом 1941-го года отец находился на военных сборах в дер. Берёзовка. После этих сборов всех, кто проходил военную переподготовку,  распустили по домам.

  Немец пришёл осенью сорок первого, селяне тогда убирали капусту. Наш дом, как самый большой и крепкий, немцы сразу заняли под комендатуру, а всю семью поместили в холодном погребе. Началась зима, снег лежал уже плотным слоем, когда всех жителей  выгнали из Виняголово и погнали в сторону Шапок, Костово. Помню, что в пути нас приютили в бане наши родственники. Немец погнал нас дальше, в Тосно. Где-то в дороге отец сбежал и, как мы узнали значительно позднее, примкнул к одной из наших воинских частей.

  Из Тосно в товарных вагонах нас привезли в фильтрационный лагерь. Не помню, как это место называется. Здесь всех раздели догола, осмотрели, а одежду забрали для дезинфекции. Её выдерживали в больших специальных баках при высокой температуре. Но у немцев случился пожар, наша одежда сгорела, и мы остались,  в чём мать родила. Нам выдали байковые одеяла, а потом уже прибывшие раньше нас, такие же эвакуированные,  но сумевшие прихватить перед отправкой кое-что из одежды, делились с нами вещами из своего небогатого скарба. Помогали,  кто чем мог.

  Сколько времени мы провели в этом лагере, не помню, но из него нас потом отправили в Латвию. В дороге у нас родился братик. Длинные бараки, колючая проволока, вышки, охрана – как сейчас всё это вижу. Ещё помню, что на наш большой барак была одна маленькая печурка. Женщины, которые работали на кухне (среди них и моя мама), рисковали каждый день своей жизнью, пронося под одеждой шелуху, какие-то очистки, иногда овощи, нарезанные тонкими колечками. Потом варили всё это в бараке на печурке, чтобы хоть как-то поддержать нас, вечно голодных ребятишек. Помню, что одну женщину немцы убили, когда при досмотре после работы на ней обнаружили спрятанными какие-то пищевые отходы.

  Из Латвии нас перебросили в Германию. Разместили в большом помещении, очень похожем на клуб. Всё помещение как будто поделено на секции. В каждой такой секции люди определённой национальности. Мы, русские, жили на сцене. Всех взрослых распределили по хозяевам,  и они каждый день уходили на принудительные работы. Мама тогда работала на скотном дворе у взявшего её латыша. За работающими бдительно смотрел надсмотрщик, который за малейшую провинность бил нагайкой до крови. В бараке народу много, теснота. Жили все вместе:  дети,  старики,  женщины,  мужчины. Постоянно голодные, измождённые тяжким трудом, без элементарной медицинской помощи, конечно, люди часто болели. Затем вспыхнула какая-то инфекция, которая в основном поражала  детей. Вечером ребёнок здоров, играет, а утром его находят уже мёртвым. По непонятной причине ребёнок «сгорал» менее чем за сутки. Своего братика мы потеряли ещё раньше.

  Когда взрослые уходили на работу, мы, дети, от нечего делать смотрели в окошечко, ждали их возвращения. Не раз видели, как немцы ведут по территории лагеря  наших военнопленных. Понурые, измождённые, они еле передвигали ногами, но при этом находили в себе силы поддерживать более слабых товарищей, которые уже не могли самостоятельно идти. Тех, кто падал, немцы просто пристреливали. Держали их в отдельном дощатом сарае. Ночами наши женщины тайком, рискуя быть замеченными охраной и расстрелянными на месте, приносили пленным хлеб и папиросы. Как сейчас вижу эти протянутые через щели в сарае руки наших солдат. Однажды мама с бабой Варей каким-то образом подобрали раненого офицера, который чудом остался жив после выстрела конвоира. Волоком притащили в свой барак, переодели в гражданскую одежду, спрятали его и начали выхаживать. И ведь выходили! Выздоровев он ушёл, сказав на прощание, что не может дальше рисковать нашими жизнями. Что с ним стало потом, я не знаю. Больше мы его не видели. 

  Однажды видим в окошко: по территории идут военные не в немецкой, а в какой-то незнакомой нам форме, с собаками. Вскоре пришла мама и объяснила, что это наши советские разведчики. А немцев уже не было, никого…

  Нам дали лошадей, указали куда ехать, разъяснили – в дороге не останавливаться, в дома не заходить. Эту дорогу я навсегда запомнила: с одной стороны наши, с другой немцы стреляют, вдоль обочины покорёженная техника. Дорога усыпана трупами и гражданских, и военных, а мы в телеге так и едем, не останавливаясь по этим трупам. Ехали долго, ночевали в чистом поле под деревом. От ночной прохлады мама укутывала нас, ребятишек, периной – это единственное, что у нас было с собой.

  Так мы добрались до Гродно. Здесь в Гродно узнали, что от нашего родного  Виняголово ничего не осталось. Семья решила остаться здесь. Мама устроилась на работу в столовую при воинской части. А вскоре из письма дедушки  мы узнали, что бабушка, мамина мама, подорвалась на мине, когда пошла в лес за морошкой. Сразу засобирались домой, хотя знали, что возвращаться-то нам некуда.

  Доехали до Мги, а из Мги в товарном поезде приехали в Малуксу. Шёл август 1945 года. Кругом разруха. Домов нет ни на Старой Малуксе, ни на Новой. На Новой Малуксе полуразрушенное здание станции, да несколько домов в Берёзовке – вот и всё, что сохранилось после войны. На месте соснового леса, от Старой Малуксы до переезда,  стоят ровно спиленные метровые пеньки: позднее мы с братьями,  по заданию папы, пилили их на дрова. Наши ли, немцы ли так ровно спиливали лес, и зачем -  мы так и не узнали. Те, кто уже вернулся,  и жители окрестных деревень, от которых вообще ничего не осталось, селятся на Новой Малуксе, живут в землянках, голодают. Помню, мама отдала родственникам, опухшим от голода, банку американской тушёнки, которая в прямом смысле помогла им выжить. Сначала мы подселились к дедушке, а потом нашли другую землянку, отремонтировали её и стали жить отдельно. Сейчас на этом месте располагается улица Сосновая.

  Первый послевоенный год был очень тяжёлым: разруха, постоянный голод. Достать каких-то продуктов было негде, их просто не было. Спасал лес. Люди собирали всё, что можно было употребить в пищу, но и плату лес требовал высокую: очень много народа подрывалось на минах и снарядах, которые остались неразорвавшимися со времён шедших здесь боёв, да ещё немцы перед уходом не поленились, заминировали всё вокруг.  Но голод был сильнее, и он снова и снова гнал людей на промысел.

  Мама устроилась на работу в леспромхоз. В ноябре 1945 г. пришёл с войны отец. Этот день я помню, большая уже была. Мама по случаю 28-й годовщины Октября ушла на торжественное собрание, а мы остались дома одни. И вдруг заходит незнакомый худой небритый дядька, вся грудь в наградах, и спрашивает, кто мы такие и где наша мама. Мы присмирели, но ответили, он повернулся и ушёл. А потом влетает сияющая мама, а следом за ней он, наш отец!.. Ещё помню, что весной чуть не утонули, когда в землянку хлынула вода. Тогда же папа решил строиться. В сельском совете ему сказали, что Виняголово восстановлению не подлежит, стройтесь  здесь. Так мы осели в Малуксе.

  В 1946 году в возрасте 8-ми лет я пошла в первый класс. Вместе с одноклассниками ходили  собирать металл, которого в округе было полным-полно. Брали мешок, перевязывали его углы и горловину верёвкой и закидывали за спину, получался своеобразный рюкзачок. А много ли может унести ребёнок? До сих пор помню боль в спине от этого проклятого металла, который через тонкую ткань впивался в спину. Вот и бегали по несколько раз. Война закончилась, а взрывы постоянно слышались то тут, то там. Калечились, конечно, часто: у кого пальцы оторвёт, у кого руку, у кого ногу, а бывало, что и убьёт. Этот металл за деньги можно было сдать в металлоприёмник. Пусть небольшое, но всё-таки подспорье семье. Помню, случай был. Пошли мы с мальчишками на передовую за металлом. Мы с подружкой стали цветы собирать, а самые красивые, как нарочно,  в колючем ограждении растут.  Мы забрались в середину, запутались в проволоке, а вылезти назад самостоятельно не можем. Мальчишки убежали. Стоим, кричим, зовём на помощь. Никого. Вдруг взрыв. Мы в слёзы: решили, что наших мальчишек убило. Заревели в голос, уже не себя -  их жалко. Вот по этому рёву мальчишки-то нас и нашли. Отругали, конечно, хорошенько, а потом помогли выпутаться из колючей проволоки. В тот раз все остались живы…

  Вот таким оно было, наше  детство».

                                                                                                           2014 год

                                                                                                 пос. Старая Малукса