Евгения Леонидовна Козлова  – коренная ленинградка. В Малуксу переехала в 2004 году по состоянию здоровья.

  «В Ленинграде мы жили на ул. Маклина в красивом старинном доме, построенном ещё в 1798 году. Дома №2 и №4 некогда составляли единое целое. Одно время этот дом принадлежал петербургскому губернатору графу Ф. Ф. Буксгевдену. Внизу располагались графские конюшни. После революции дом был заселён семьями рабочих, а конюшни были отданы скульпторам под мастерскую. Толщина стен нашего дома составляла более метра. Во время войны такая вековая прочность дома спасла нам жизни. Забегая вперёд скажу, что когда в 1967 году мы получали новую квартиру, бабушка перед отъездом поцеловала наш дом. Сегодня наш бывший дом -  исторический памятник архитектуры.

  …В нашей коммунальной квартире было восемнадцать комнат, которые шли параллельными анфиладами, по девять комнат с каждой стороны, и проживало в них восемнадцать семей. Наша семья была небольшой по тем временам: мама, папа, бабушка, старшая сестра и я. Отец работал на «Красном треугольнике», а мама работала на дому у профессора  М. М. Титяева (геология). Они жили недалеко, в соседнем доме. У его жены Екатерины Всеволодовны был повреждён позвоночник, и в мамины обязанности входило каждое утро зашнуровать женщину, прибраться, постирать, погладить, приготовить обед и прочее. Если позволяло время, мама не отказывалась и от других подобных предложений. Она у нас большая труженица была.

  В самом начале войны отец ушёл на фронт. Мы остались в городе, который вскоре перешёл на осадное положение. Началась блокада. Обстрелы. Я была совсем маленькой, поэтому как мы жили первые два года, знаю со слов мамы и бабушки.

  Магазины опустели, школы и детские сады закрылись, оставшиеся работать предприятия перешли на выпуск военной продукции. Сразу были введены продовольственные карточки. Начинался голод.  Однажды, когда есть уже было нечего, мама принесла откуда-то горелый сахар весь в земле. Его разболтали в воде, вся грязь осела, а потом мы пили этот «чай». Ещё мама приносила нам мороженую картошку, очистки, которые тоже шли у нас в дело. Осенью же она пошла работать на завод судовых механизмов «СудМех» (п/я № 329) и стала получать карточки,  норма хлеба по которым первые полгода постоянно сокращалась. Чтобы отоварить карточки в булочной, надо было выстоять на улице огромную очередь, даже зимой в сорокаградусный мороз. Весь хлеб, который мы получали, мама всегда делила между нами поровну, ровно на четыре части. В школе № 235 таким как я малолетним детям стали выдавать маленькую порцию какого-то супчика.

  К зиме голод стал непереносим. Как-то мама пошла на барахолку, чтобы выменять на хлеб своё обручальное кольцо, у неё это была единственная драгоценность. Снаружи хлеб был похож на хлеб, но оказалось, что есть его нельзя: внутри он состоял из клея и опилок. Однажды соседи принесли целую сумку губной помады, и сварили из неё «кашу». Видно помады было так много, что из добрых побуждений они хотели угостить и нас этой кашей, но мама отказалась. А утром сами соседи и те, кого они всё-таки угостили, умерли. Когда норма хлеба дошла до 250 г работающим и 125 г нам, иждивенцам, в нашем доме произошёл случай каннибализма.            

  Ни электричества, ни тепла, ни воды зимой уже не было. За водой ходили на р. Пряжка, а обогревались выданной печкой «буржуйкой». Эти «буржуйки» были почти в каждой комнате. На ней можно было вскипятить воду, сварить похлёбку из клейстера. Умереть можно было не только от голода, но и от холода. В первую же зиму сожгли стулья, книжный шкаф, а потом и сами книги. Мне и сейчас их жалко! Один раз на заводе маме выдали вязанку настоящих дров, но что одна вязанка на всю зиму. И мама с бабушкой собирали на улице ветки, щепки, деревянные обломки, короче всё, что могло гореть.

  Зимой 1942 г. в угол нашей комнаты попала бомба, но не взорвалась. Осколками кирпича ранило бабушку в ноги, а меня в подбородок. Попав в перекрытие стены, она застряла и  торчала «носом» у нас, а «хвостом» на улицу. Прибывшие сапёры сказали, что лучше её пока не трогать, если в неё не попадёт другой снаряд, то она не взорвётся. А снаряд, как известно, дважды в одну воронку не попадает. Каждый день только на это и надеялись. Так мы и жили с этой бомбой больше года. Обезвредили её уже после снятия блокады.

  К весне нормы отпуска продуктов по карточкам были увеличены, но людям, пережившим эту страшную зиму, этого всё равно не хватало. Как только появилась первая трава, бабушка стала ходить в сквер около кондитерской фабрики им. К. Самойловой. Она приносила лебеду, крапиву, листья мать-и-мачехи, а мама потом варила из этой травы супчик, и даже умудрялась сделать какие-то котлетки. В августе 1942 года пришла «похоронка» на отца. Папа погиб 26 июля под Липецком.   

  Оглядываясь назад, я вспоминаю, с какой теплотой и благодарностью мама всегда отзывалась о тех людях, которые помогали нам выжить. Прежде всего – это семья Титяевых, которую мама продолжала навещать всё время блокады. Профессор получал в институте дополнительный паёк и иногда давал то горсточку крупки, то муки, то полстакана гороха. В соседнем доме  жила семья артистов. Мария Понне и Александр Каверзин были артистами балета Мариинского театра (с 1935-го по 1992 г.г. Ленинградский государственный академический  театр оперы и балета им. С. М. Кирова). За обслуживание они тоже давали что-нибудь из продуктов, особенно, когда возвращались с фронтовых гастролей.  Сегодня я уверена, что это нас и спасло.

  Моя семья – бабушка, мама и старшая сестра выжили. Из восемнадцати семей, живших в нашей большой и шумной квартире до войны, блокаду пережили только восемь…

  К окончанию войны мне было уже пять лет, и я помню праздничный салют в день Победы. Такого я больше не видела!  Это был самый долгожданный и самый красивый салют в моей жизни!..»

                                                                                 2015 год

                                                                                  пос. Старая Малукса