Мария Ивановна Григорьева родилась в 1929 году в селе Гнилево Трубчевского района Брянской области. Большое село в двести домов, крытых соломой, стояло на берегу реки Десна. Семья жила в небольшом домике. Как и все, имела своё хозяйство, держала скот. Оба родителя работали в колхозе, выращивали хлеб. По итогам года за вычетом всех налогов, заработанные ими трудодни оплачивались сельхозпродукцией. Нормы были большими: чтобы заработать, например, один трудодень, нужно было выкосить 50 соток. В конце рабочего дня счетовод  замерял выкос, фиксировал данные. И так весь год. Кроме Марии в семье было ещё двое детей: старший брат и старшая сестра. Девочки учились в школе, помогали родителям по хозяйству, а брат уже служил в армии. До войны Мария  успела закончить 5 классов.

  «О том, что вот-вот начнётся война, мы узнали из письма брата, который служил в Ростовской области. Как сейчас помню это письмо, половинка листка из школьной тетради с припиской «никому не говорите». Война была уже на пороге, разговоры ползли, но паники среди людей не было, надеялись, что этого всё-таки не случится.

   А вскоре началось… Мужчины ушли на фронт, лошадей тоже забрали из колхоза. В селе остались тётки, бабы да дети.  Уже в начале войны мы получили извещение на брата: «пропал без вести».

  Почти сразу у нас и вокруг нас развернулись бои. Помню, немцы наступают, наши отступают по мосту через Десну, уходят в лес. Потом, наоборот, наши  наступают, теснят немца. И так несколько раз, и всё через нас. А потом немецкий самолёт стал бомбить переправу, отрезать нашим путь отхода. Наши бойцы  оказались в воде: кто вплавь, кто за обломки цепляется, раненые за живых держатся, пытаются на берег выбраться. Помню, измученные, раненые, безоружные наши красноармейцы  нестройными колоннами уходили в лес. Наверно, кто-то примкнул к партизанам, кто-то к другим частям…Не знаю, но больше они не наступали.

  К концу 1941 года немцы окончательно заняли село. Мы остались на оккупированной немцами территории, население эвакуировано не было. Немецкой комендатуры в селе не было, она была далеко от нас, а здесь было всего несколько представителей новой власти. На общем собрании села население выбрало своего русского старосту.

  Люди продолжали работать. Нужно было убирать урожай с полей. Только без главной помощницы, лошадки, много ли наработаешь. Пока позволял световой день, работали и стар, и мал.

  Весной поля поделили на полосы, каждой семье своя полоса для обработки. Поля хоть и были укорочены, но объём работ оставался большим. Приходилось всё делать на себе: впрягались и сами тащили плуг. От непосильной работы, усталости  женщины падали прямо на поле. Также боронили, чтобы потом засеять эти полосы. После того как зерно созревало, его вручную молотили цепями, а потом  также вручную мололи самодельными жерновами. Летом сколько могли, косили, чтобы заготовить скоту корма на зиму.  

  Вся домашняя работа была на нас, на девчонках: чтобы приготовить муку для хлеба, мне нужно было натереть два ведра картошки. Все пальцы до мяса сотрёшь, пока справишься с этой картошкой. С дровами было очень тяжело. Чтобы стопить печь, нужно было дрова принести из леса на своём горбу, а лес находился в трёх километрах от села. Много ли на себе принесёшь, ну, вязанку, не больше. Поэтому дрова экономили. Топили, чтобы воздух прогрелся, а выпечка вообще полусырой получалась.

  Немцы боялись партизан, которых в брянских лесах было много. А партизаны, зная, что в нашем селе немецкие части не стоят, так, всего несколько наблюдателей, часто приходили к нам за провизией.  Мы давали и хлеба, и картошки, и лука, короче, что было, тем и делились. В партизанах-то были такие же, как наши мужики. Как своих не поддержать. Конечно, рисковали, ведь за связь с партизанами была одна мера наказания – расстрел. 

  Отец перед войной лесником работал, потом его взяли на фронт. Ближе к концу войны мы получили на него «похоронку». Он погиб 23.12. 1943 года в Гомельской области в дер. Малые Козловичи. Сейчас на братском захоронении этой деревни на стеле выбито его имя.

  Народа с войны возвращалось мало, в каждом доме было по два-три  погибших: у кого отец, у кого муж, у кого сын, брат. Ох, как тяжело женщины переживали потерю своих близких. И победу встречали кто с радостью, а кто со слезами.

  Первые послевоенные годы были не легче военной годины. Также продолжали на себе пахать и сеять. Техники не было…  Да какой техники -  лошадей не было. Нищета.

  Я ездила на восстановительные работы в Брянск: нужно было поднимать из руин разрушенный войной город. Там же работали пленные немцы, разбирали завалы.  Помню, я подъезжаю, а они: «Такая маленькая девочка, и на двух лошадях! Иди, гуляй, мы без тебя справимся».  А я иду и думаю, где бы поесть найти; хоть бы корка какая попалась или картофелина; у меня к концу войны от голода уже ноги стали опухать. 

  Потом я закончила 7 классов и хотела поступить в педагогический  техникум в Трубчевске, который находился в двадцати километрах от нашего села. Да, куда там… Развлечений ведь не было: радио, телевизора. Одна радость – кружево плести, так и то редко удавалось: до обеда воды наносить надо для себя и для скотины, после обеда – лапти плести, сестре ходить не в чем. А за липовым лыком в лес идти нужно, да и то, ещё как сходишь: если лесники поймают, всё лыко отберут. Опять же, дров принести надо, в огороде работы полно. Короче, провалила я экзамены в техникум, осталась работать в колхозе. И уехать, никуда не уедешь, паспортов тогда у колхозников на руках не было.

  А потом судьба сделала поворот. Как-то я отказалась пасти телят. И Чеботарь, наш председатель, при случае «командировал» меня на шесть месяцев в Молотовское (это подножие Уральских гор), лес валить. Норма было 110 кубометров. Мы с подружкой старались утром встать пораньше бригады, чтобы побыстрее и побольше работы сделать. А однажды на пару с ней чуть жизни не лишились. Ехали на делянку, мужики в тракторе, а мы с ней сзади в санях. И вдруг один из двух тросов, которыми сани были прикреплены к трактору, оборвался. Мы как заорали, а мужики разговаривают между собой, на нас не оглядываются, не слышат. Наши сани занесло за обочину, нас по бурелому болтает, вот-вот расплющит о какое-нибудь дерево. Всё, мы уже  с жизнью попрощались, но тут кто-то из них случайно оглянулся. Остановились. Заглушили мотор. Мы еле живы, слова вымолвить не можем, а тракторист белее снега стоит: «Кто-то из нас в рубашке родился: вы остались живы, и я в тюрьму не сяду»…

  Когда вернулась в Гнилево из Молотовской, паспорт у меня был на руках, и я сразу завербовалась электросварщицей на электростанцию в Подпорожье. Потом была стройка в Ленинграде, где я познакомилась с мужем. После этого – Октябрьская железная дорога, перевод из Ленинграда во Мгу, а из Мги я попала осмотрщиком вагонов в Малуксу».

                                                                                                                             2015 год

                                                                                                                 пос. Старая Малукса