Николай Алексеевич Букатов родился 23.12.1936 г. в Старой Малуксе  Мгинского района Ленинградской области.

   «Наш дом стоял в самом начале улицы Первомайской, на горке.  Отец работал на севере экскаваторщиком,  мама была домохозяйкой, я был единственным ребёнком в семье. Жили мы неплохо. Дед рубил новый дом, уже занимался крышей. Малукса тогда становилась на ноги, крепнуть начала, развиваться.

  О том, что началась война, мы, ребятишки, узнали,  от взрослых.  Тревога, неизбежность грядущего, а главное, неизвестность того, что будет дальше – всё это от взрослых передавалось и нам. Лесничество наше старое,  и тогда, до войны, в нём было много лошадей. Моё первое воспоминание как раз и связано с ними. Мы с друзьями играли на улице, когда увидели, как вереница лошадей потянулась к переезду. Мне, ребёнку 4,5 лет, эта вереница казалась длинной-длинной, лошадей было много, а мы, перестав играть, стояли, смотрели и уже знали, что их отправляют на войну.

   Вскоре вдалеке начались бомбёжки, по мере приближения они становились всё слышнее и страшнее. И вот уже немецкие самолёты залетали над нами. В одном из таких налётов был полностью разбомблен состав с эвакуированными людьми. Выживших из этого состава стали размещать у нас по домам. К нам попали женщина с девочкой лет восьми, у которой была окровавлена голова. Они были страшно напуганы. Через некоторое время всех, кто уцелел из этого состава, собрали и переправили к Жихареву.

    Моя мама дежурила на вышке у телефона, в её обязанности входило оповещение о приближении немецких самолетов, которые летели со стороны Шапок.  Помню, мы тогда убирали картошку, самолёт летит, стреляет, а мы врассыпную, сразу давай прятаться кто куда.

   В середине сентября в один из погожих дней дед занимался домом, а мы со своим родственником, тоже тогда ребёнком, играли внизу. И вдруг видим - по дороге, через всю улицу, по нашей Первомайской идут немцы. Дед сразу ушёл в дом. Вольным строем, при полном обмундировании они прошли, не останавливаясь, мимо, никуда не заходя. А через короткое время их расквартировали по домам. У нас жили немец и три прибалтийца. Спали они на полу, оставив нам с мамой кровать. Наверно, не очень большие чины были. Помню как немец, а он уже немолодой был и, наверно, семейный, заделывал разбитое после бомбёжки окно.

   Бомбёжки стали постоянными. Начался голод. Свой урожай мы закопали, чтобы не достался немцу, а то, что не успели, - у нас было забрано для нужд немецкой армии. Мы остались ни с чем, воспользоваться своим урожаем мы, конечно, не могли,  за укрывательство была одна мера наказания – расстрел. Получив специальное разрешение коменданта, женщины подбирали в лесу мясо убитых лошадей и ходили в Карбусель на копку уже подмёрзшей к тому времени картошки, которая осталась не убранной. Конечно, насытиться этим было нельзя. Так, притупить немного  голод, который через короткое время подступал с новой  силой.

   У нас на огороде стояла немецкая зенитка. Часового убили, и его могила стала первой на немецком кладбище. Это место у Морковкина дома, там, где дорога сейчас делает поворот.

  Правила нового немецкого порядка были развешены на всех видных местах и с «непослушными» немцы не церемонились. Как-то мальчишки-подростки нашли гранату (неразорвавшихся боеприпасов вокруг тогда много валялось) и не сдали её. Немцы боялись партизан, боялись диверсий и мальчишек расстреляли за болотиной, перед которой сейчас стоит дом В.И. Уланова.

   Под немецкий сапог и мама попала. Как-то пошла не вовремя за хлебом, но всё обошлось, отделалась пинками ногами, и то -  толстое пальто спасло. А могли ведь и пристрелить.

   В первые месяцы войны в лесу разрозненно, по одному и группами, ходило много наших бойцов. Немцы устраивали облавы, вылавливали их. Пленных держали в магазине, который стоял тогда около станции. Наши женщины тайком, сами рискуя жизнью, подкармливали их. «Партизан» потом немцы расстреляли.

   Здесь, в Малуксе, мы жили «под немцами» три месяца. Сначала они нас особо не трогали: ведь они думали после падения Ленинграда остаться здесь надолго, если не навсегда, и мы были нужны им, как рабочая сила.

   В декабре население предупредили, что снимаемся с места. Куда, на сколько – неизвестно. Дали время на сборы. А много ли возьмёшь с собой? На саночках, с ребёнком - считай, только то, что на себе. Женщины, старики, дети – одетые, кто во что, с узлами и узелками, кто на саночках, кто без, в сильный мороз цепочкой  под конвоем двинулись в сторону Берёзовки. При подходе к деревне мы увидели, что на берёзе висят наши девчата, и хотя мама закрывала мне глаза и прижимала мою голову к себе, ей не удалось скрыть от меня эту жуткую картину.

   Двигались мы в сторону Псковской области. Почему-то запомнилось название деревни, где нам пришлось встретить новый 1942 год – Рогатки. Затем нас погнали дальше. В дороге люди меняли на еду что-нибудь из своего небогатого скарба; странно, но немцы не возражали, если кто-то оставался у родственников, встреченных  в пути. Тащили нас и товарным поездом, и разбитым пассажирским. Так мы добрались до Прибалтики. Здесь, на конечном этапе, встретились со своими родственниками из Гор.

   «Трудовой лагерь» в Литве (не помню точного названия)– это несколько скорособранных 2-3х ярусных бараков. В одном из них нас всех вместе  и разместили. Прошли санобработку от вшей, прививки от оспы. Слева на верхней одежде была пришита бирка с номером: в зависимости от национальности бирки были разного цвета. Кормили нас брюквой, к которой я никак не мог привыкнуть. Из этого лагеря людей разбирали на принудительные работы. Помню, что очень сильно плакал, когда первый раз забирали бабушку… 

   Потом мы оказались в восточной Пруссии. Через польский коридор попали в г. Оструда. Хорошо помню дорогу к нашему новому месту жительства. Весна, вокруг уже всё цветёт, и нас на бричке везёт сама хозяйка. Разместили нас, пятерых взрослых и четверых детей  (все с одной местности) -  в общем жилом доме. Помню в одной комнате старик со старухой (немцы) жили, в другой какие-то немецкие военные, в третьей, четвёртой ещё кто-то; нам с мамой досталось место на кухне. Взрослых использовали на сельхозработах. За ними бдительно смотрел управляющий. В конце недели за работу давали карточки на продукты и даже какие-то деньги, но этого всё равно было мало, и хозяйка давала нам картофель и чёрный горох.

   Здесь мы провели три года. К этому времени настроение у немцев изменилось. Ходили подавленные, угрюмые. Потом мы узнали, что освобождена Польша. Советские войска продолжали наступать и вот уже мы стали различать раскаты наших орудий.  У немцев началась сама настоящая паника: они куда-то убегали, возвращались, опять убегали, сбрасывали военную форму, судорожно собирали вещи и откровенно драпали. У меня перед глазами осталась картинка тех дней: «беженец» еле-еле тащит огромный чемодан, падает, умирает, но чемодан из рук не выпускает. Ещё помню, какой-то чин в шинели с меховым воротником забегал, видно искал своих, да куда там… В это время мы боялись, что немцы могут пристрелить любого из нас в любой момент, просто потому, что под руку попался. Говорили мы по-немецки, но с акцентом, и все знали, что мы русские. А когда пришли наши, немцев  не было ни од-но-го. Сбежали!

   Наступил короткий момент междувластия: наши войска только-только вошли,  немцев уже не было. В это время всеобщего хаоса мы оказались предоставлены сами себе. Не до нас тогда было. На семейном совете (а жили мы тогда, как одна семья, держались друг друга),  решили возвращаться домой. Дядя Вася нашёл лошадёнку, мы погрузили свой небогатый скарб и тронулись в путь. Помню жуткую картину при выезде из города: по обе стороны дороги лежало много мёртвых, окровавленных трупов, всё больше гражданских. Странно, но до самого Гродно нас никто не остановил и только здесь нас задержали: кто такие, откуда, куда, зачем… Здесь же нам выписали справки, но это были уже хоть какие-то документы. Из Гродно попали под Москву, затем была Москва – Бутырская, ну а там уже и до дома недалеко. Из тамбура поезда мы всё смотрели на места, мимо которых проезжали, и не узнавали их: сгоревшие обугленные деревни, разбомбленные города…

     От Старой Малуксы тоже ничего не осталось: разбитый вагон с цементом, два разбитых паровоза, разбитая танкетка. На Новой Малуксе – остатки станции, разбитая школа, два барака, все жилые строения разрушены. Кругом минные поля. Сначала, как и все, мы жили в землянке. В 1945 г. я пошёл в школу. За партой сидели и 8-милетние, и 20-тилетние. В 1946 г. отчим построил времянку, которая позже, когда был построен домик, стала нашей банькой.

     Но война ещё раз напомнила о себе, когда я подорвался на мине на собственном огороде. Был ранен в ногу, лежал в госпитале. Так начиналась наша мирная жизнь».

                                                                                                                

                                                                                                                          2014 год

                                                                                                                 пос. Старая Малукса