Евгения Дмитриевна Аникина родилась в 1933 году в Ленинграде. В семье было трое детей: сама Евгения, которой к началу войны было семь лет, и две её младшие сестрёнки, Люба и Света -  шести и четырёх лет соответственно. Отец работал на Кировском заводе, а мама сидела дома с детьми. В первые же дни войны отца призвали на фронт.

    «В городе стали закрываться магазины,  школы,  детские сады.  Почти сразу были введены продуктовые и хлебные карточки. 1 сентября 1941 года  я должна была пойти в первый класс, но не довелось. Началась блокада. Ситуация в городе ухудшалась. Встал транспорт, уже не было света, воды, тепла, начинался голод, ведь у нас, как и у всех горожан, продовольственных  запасов не было. Начались обстрелы. Жили мы на улице Стачек, и под обстрелы попадали постоянно. Заслышав сигнал воздушной тревоги, мы сразу бежали прятаться в бомбоубежище. Осенью мама устроилась на работу в столовую для работников МПО.

    Помню, у нас на кухне была плита, чем её топили, не представляю, наверно, жгли мебель. Вот на этой остывающей плите мы и спали, не раздеваясь, в пальто, тесно прижавшись друг к другу. Зима 41-42-го выдалась суровой, и от этого холода просто не было спасения. А потом топить эту печку стало совсем нечем, и у нас появилась «буржуйка»,  с трубой в окно. Грела «буржуйка» только саму себя, как только её переставали топить, она сразу остывала. Да и нагреть помещение она не могла. А голод становился непереносимым, кушать хотелось постоянно. К концу осени нормы хлеба были урезаны до 250 г работающим и 125 г иждивенцам. Хлеба по карточкам мама получала совсем мало, ведь работающей она была одна в семье, а нас -  трое иждивенцев. Вот помню, разделит мама хлеб, даст кусочек, а я его сосу, сосу, и сестрёнок учу – не глотайте сразу, тяните, чтобы его подольше  хватило. А хлеб-то какой был – мука вперемешку с отрубями и жмыхом. Да и, чтобы отоварить хлебные карточки, нужно было  отстоять длиннющую очередь и под дождём, и в мороз. Деньги ничего не стоили, купить что-либо на них было невозможно. Говорят, на «чёрном» рынке можно было купить или обменять всё на всё. Там можно было достать и хлеб, и масло, и сахар. Не помню, чтобы мама ходила на этот «чёрный» рынок, нечего нам было ни продавать, ни обменивать.

    А потом случилось самое страшное. Это был 1941 год. Мама была на работе, к этому времени она вместе с рабочими Ижорского завода рыла окопы, а мы сидели дома под замком. В тот злополучный день в наш дом попало пять зажигательных бомб… Вокруг всё с грохотом рушится, падает, трещит от мгновенно вспыхнувшего пожара.  Со всех сторон крики, стоны, надрывный кашель, а мы с плачем мечемся в этой горящей ловушке и никак не можем выбраться.  Мне обожгло спину, зацепило лицо, а правая нога выгорела почти до кости. Когда пожарники выломали дверь, я с воплем рванула с пятого этажа вниз по лестнице. Через некоторое время от дома остались одни стены и перекрытия, он сгорел дотла. Помню, во дворе дома было сложено много трупов, это были  погибшие сразу или чуть позднее скончавшиеся от полученных ран и ожогов, жильцы нашего, уже бывшего дома. Меня сразу отправили в госпиталь. Врачи удивлялись, как я с такой степенью ожога ноги могла сама спуститься по лестнице. Шок. Инстинкт самосохранения. Назовите это как хотите. Как иначе объяснишь, почему я ещё и чайник, в котором была картошка,  держала в руках. После этой трагедии я стала сильно заикаться. Транспортировать на Большую землю меня нельзя было, не вынесла бы дороги, и меня оставили в городе.

   Я попала  госпиталь, который располагался в подвальном помещении больницы имени Володарского. Связь с родными прервалась, мама не знала, где я нахожусь и вообще, жива ли, а я не могла дать знать о себе. Кормили скудно, правда,  помню, что-то молочное давали, кашу. Раненые менялись часто, одних привозили, других увозили, третьи умирали, но помню, что при поступлении всем почему-то давали по куску сахара. Бойцы и нам что-нибудь давали. Последняя  степень дистрофии не позволяла моему организму хоть сколько-нибудь  восстановиться. Нога упорно не хотела заживать, всё время «горела». Тяжёлое это было время: я, хоть и находилась среди людей, но общаться в силу своего физического состояния и глубокого заикания не могла. Так прошло почти три года. Наступил 1944 год. Врачи, как могли, боролись за мою ногу, но всё чаще поднимался вопрос об ампутации.  И тут, уже после снятия блокады, меня нашла моя тётя! Она жила одна, муж был на фронте.  

   До сих пор я благодарна своей тётушке, которая  наперекор врачам, под свою ответственность забрала меня из госпиталя, а потом  сама же занималась моим здоровьем: лечила одной её известными способами,  куда-то возила меня, чем-то мазала. И ведь вылечила, поставила  на ноги! А позднее, в том же 1944 году, я увиделась с мамой. После того, как наш дом разбомбило, ей дали крохотную комнатушку. От мамы я узнала,  что Люба и Света погибли,  похоронены на Пискарёвском кладбище, а на папу пришло извещение: «пропал без вести». Воевал он  под Выборгом. До сих пор мы так ничего о нём и не знаем.

   В 1944 году в возрасте уже десяти лет я пошла в первый класс школы № 175, которая находилась в Орловском переулке. Но от пережитого страха я ещё так сильно заикалась, что ответы приходилось писать на бумаге или на доске. Много занималась со специалистами по восстановлению речи и через несколько лет справилась и с этим недугом. В 1947 году я поступила в ремесленное училище, и, проучившись в нём два года, получила профессию токаря. Затем пошла работать на завод «Красная Звезда».

   Оглядываясь назад, я пытаюсь восстановить в подробностях тот страшный период своего блокадного детства, и не могу. Как будто заслон стоит в памяти…от страха».

                                                                                           2015 год

                                                                                          пос. Старая Малукса